«Я не боюсь негативных чувств ни в себе, ни в своем ребенке, ни в стихах»
1 сентября 2016 5496

Маша Рупасова – автор книг стихов «С неба падали старушки» и «Все в сад!». Детям нравятся в ее стихах веселье и выдумка, а взрослые находят в них человеческую поддержку и разговор о наболевшем: о понимании и принятии негативных чувств, неизбежном старении близких, о трудностях, с которыми сталкивается каждый родитель. «Папмамбук» побеседовал с Машей Рупасовой о том, как стихи помогают в материнстве, для чего ребенку поэтический капитал и почему не нужно бояться грусти.

– Маша, вы помните книги, которые любили в детстве?

‒ Мой читательский стаж начался в 80-е и любимыми были, наверное, традиционные для советского ребенка «Дорога уходит вдаль» Александры Бруштейн, «Динка» Осеевой, «Васек Трубачев и его товарищи». Любила Сетон-Томпсона, Фенимора Купера, Майн Рида. Нравились Даррелл, Джеймс Хэрриот. Была и остаюсь большой поклонницей Астрид Линдгрен, особенно «Пеппи Длинныйчулок» и «Карлсона». Книжку о Карлсоне я взяла с собой при переезде в Канаду, хотя у нас были колоссальные ограничения по весу. Кроме «Карлсона» со мной улетела и книга Бруштейн.

– А стихи?

‒ Стихи я почему-то читала в основном взрослые. Очень любила Пушкина, лет в одиннадцать для собственного удовольствия выучила всего «Онегина», «Полтаву». Не припомню, чтобы детские стихи производили на меня впечатление.

– А с сыном вы стихи читаете?

‒ Да, с Максом мы читаем довольно много стихов. Начали с Хармса.

– С Хармса?

‒ Когда Макс был маленьким, детские стихи меня сильно раздражали. Казалось, звучит не так и совсем не о том, что я хочу ему сказать. Наверное, поэтому я сама начала писать. А максимально близок к желаемой интонации был Хармс. Мы скупили всего Хармса, в том числе прекрасное издание с иллюстрациями Игоря Олейникова. Потихоньку мы начали собирать хорошую поэтическую библиотеку. И наконец я нашла поэтов, которые мне нравятся: Михаил Яснов, Марина Бородицкая, Настя Орлова, Юлия Симбирская, Даша Герасимова. Классику мы тоже читали, начиная с Пушкина и заканчивая Михалковым и Маршаком, но Хармс – это основное.

– О чем вы хотели поговорить с сыном с помощью стихов?

‒ Сейчас я понимаю, что хотела поговорить о себе. Но обо мне почему-то было написано немного. Душа не принимала даже колыбельных. Поэтому я начала с колыбельных, прибауток. А потом случайно стала писать стихи. Мне хотелось сказать ему все то же самое, что мамы говорят детям, но своими словами.

– Ваши слова подошли многим другим семьям.

‒ Я думаю, потому, что это универсальные вещи: я тебя люблю, я тебя принимаю со всеми твоими соплями и скандалами (смеется). Первую колыбельную – про грачей – я написала, когда мы еще не забрали Максима из дома ребенка, но я уже точно знала, что это будет именно он. К этой колыбельной он до сих пор обращается в минуты душевной невзгоды. Видимо, это колыбельная большого перелома в его жизни, песня успокоения.

– Очень красивая история.

‒ Да, звучит как красивая история, но тогда это выглядело так естественно! Ну берешь ребенка – многие усыновляют. Что-то бормочешь ‒ все мамы какие-то песенки придумывают. А в итоге это вылилось в новое занятие, дело жизни, от которого я теперь ни за какие коврижки не откажусь. Это колоссальное удовольствие!

– Эта первая колыбельная ведь еще не издана?

‒ Нет, не издана. Я никак не могу на это решиться, она очень интимная и какая-то слишком теплая. Это между мамой и ребенком. Даже мой муж ее не слышал целиком.

– Некоторые ваши стихи, по моим ощущениям, написаны, чтобы поддержать маму. Как помогли вам самой?

‒ Материнство дается мне не очень просто. Я нуждаюсь в большом количестве свободного времени и одиночества, что при ребенке невозможно. Если ты спихиваешь его на няню, вместо одиночества получаешь чувство вины, и свободное время становится очень непродуктивным. Это бесконечное сражение с собой. Отдохнуть от этого сражения получается, если посмотреть на ситуацию со стороны: вот ты, взмыленная мама, думаешь, что твоему ребенку всегда будет три года, он всегда будет орать, плеваться и от всего отказываться, с ним не о чем будет разговаривать. Но если удается увидеть комичность, а главное мимолетность происходящего, становится легче. Когда ты из своей жизни делаешь историю или анекдот, легче пережить кризис трех лет, четырех, пяти. Не знаю, помогут ли стихи в подростковом возрасте, но пока помогают.

Возможно, помогают еще и потому, что мамы понимают: они не одиноки в этом кошмаре (смеется). Не только по ним бесконечно катают машинки, не только у них ребенок ревет, жужжит и пищит, изображая какой-нибудь комбайн. На самом деле это общая история, мы все в одной лодке.

– Кому же адресованы ваши стихи – детям или все-таки взрослым? И важно ли это различать, когда речь о маленьких детях?

‒ Я Максу читаю любые стихи, в том числе современную поэзию из «толстых» журналов. Поэтому не уверена, что нужно различать, для кого написаны стихи. Конечно, читать иллюстрированные книжки с узнаваемыми сюжетами и простыми образами неплохо. Но мне нравится это «камлание» вечером у детской кроватки, когда я читаю ребенку Цветкова, Квадратова, Гандлевского. Он, конечно, не понимает, о чем эти стихи, но что-то тонкое, думаю, улавливает.

– Вы обсуждаете с ним непонятные моменты?

‒ Пока с ним трудно обсуждать. Он ребенок несозерцательный. Он может задать вопрос, но быстро отвлекается. Думаю, сейчас у нас период накопления поэтического капитала. Он многое помнит. Однажды я сказала ему: «Максон, я так скучаю по своей бабушке. Что мне делать?» А он говорит: «Пеки пирожки». Потом я поняла, что он цитирует мой стишок: «Это бабушка скучает и оладушки печет». И он предложил мне, как в этом стишке, запускать пирожки в небеса.

Иллюстрация из книги «С неба падали старушки»

– Для чего нужен поэтический капитал?

‒ Для того, чтобы стать человеком. Это эмоциональное питание, то, к чему ребенок будет присоединяться из взрослого состояния и этим жить. У него будет дополнительная грань. Даже если он вообще не будет читать. У него внутри будет что-то волшебное. Как тайничок.

– А прозе это по силам?

‒ Не думаю, что проза в раннем возрасте может оказать на ребенка такое влияние, как поэзия.

– Почему?

‒ Наверное, это поэтическая спесь во мне говорит (смеется). Мне кажется, детская поэзия гораздо ближе к нашим истокам. Это как древнее завывание у костра, еще доречевое бормотание, гудение, ритмы, под которые наши предки раскачивались в пещере. Ребенок вокруг этого ритма душевно «накручивается». В этом возрасте поэзия имеет очень большое значение.

– Я знаю, что вы очень внимательно относитесь к художественному оформлению ваших книг. Что для вас важно в иллюстрации?

‒ Моя поэтическая карьера только началась, и пока для меня, как новичка, важно, чтобы иллюстрация не конкурировала с текстом. И не была слишком абстрактной. Не уверена, что мои стихи достаточно просты, чтобы дополнять их абстракциями. Пока я считаю, что мы с художником должны быть командой, которая работает на меня и мой текст (смеется). С Юлей Соминой, которая иллюстрировала мою первую книгу («С неба падали старушки» – прим. ред.), и Агатой Арутюнян (автор иллюстраций к сборнику «Все в сад!» – прим. ред.) мы нашли если не общий язык, то такой, который меня устраивал. Хотя в третьей книжке, которую мы сейчас готовим («Шел по городу Луна» – прим. ред.), иллюстрации уже более абстрактные. Когда я увидела пробный рисунок, не очень предметный и не явно отражающий стихотворение, я согласилась. Мне понравился стиль.

– Маша, вы не боитесь грустить в стихах для маленьких. Знаю, что у вас даже есть планы собрать ваши «грустные и сердитые», как вы их называете, стихи в одну книжку. Почему для вас это важно? Ведь считается, что стихи для малышей должны быть веселыми?

‒ Наверное, «легализация» грусти и злости произошла потому, что я увидела, как это работает на примере живого ребенка. Конечно, переживать грусть ребенка неприятно, а особенно неприятно, когда он противный, злой и говорит, что никого не любит и вообще от нас уйдет. Но если дать этим чувствам излиться, потратить какое-то время на их принятие, они уйдут быстро и без следа. То же и в стихах. Например, мой стих про кошку, которая умирает («Кошке пора» – прим. ред.) – повод обсудить эту грусть. Я не боюсь негативных чувств ни в себе, ни в своем ребенке, ни в стихах. Мне кажется, это очень терапевтично.

Но я пока сомневаюсь, можно ли писать, например, о ссорах родителей, хотя мне хочется затронуть эту тему. Я написала пару стихов об этом, но пока отложила.

Иллюстрация из книги «Все в сад»

– Значит, для вас существуют темы, которых лучше избегать?

‒ Я была бы не против, чтобы Максим прочитал такие стихи. Но я не уверена, согласятся ли другие родители поднимать эту тему. Представьте, мама читает семилетнему ребенку: «Мама с папой ссорятся, ссора в сердце колется». Ребенок воспримет это нормально, это отражение его чувств – ему страшно и он надеется, что мама с папой помирятся. Но я боюсь сделать больно маме. Не хочу, чтобы у кого-то возникло чувство вины из-за ссоры.
– Получается, стихи для малышей должны учитывать восприятие обоих – и взрослого и ребенка? ‒ Маму безусловно надо учитывать. Наверное, надо придумать позитивную концовку, но я пока не могу. Мы с мужем практически не ссоримся, поэтому мне трудно развить эту тему.

– То есть стихами вы отвечаете на непростые жизненные ситуации?

‒ Да, в основе стихов либо ситуация, либо эмоция, связанная с ситуацией. Стихотворение «Я любила осетра и была его сестра» я придумала, когда мы с Максом стояли в продуктовом магазине и таращились на живых рыб в аквариуме. Мне стало ужасно жалко осетров, я почувствовала себя их родственником. Наверное, всем так пишется. Просто берешь материал отовсюду.

– Вы уже три года живете в Канаде. Как вы ощущаете себя на стыке культур? Отразилось ли это на ваших стихах?

‒ Пока никак не отразилось. Про что-то канадское, про берег океана, я написала одно стихотворение – «Куличики». Все остальное – исключительно российский опыт. У меня такое ощущение, что после переезда в Канаду моя связь с Россией стала крепнуть. «Пуповина» стала больше и все сильнее пульсирует. Так что пока я всячески саботирую врастание в канадскую культуру (смеется).

– В сборнике «С неба падали старушки» вы «исследуете» тему старости. Мне ваши стихи помогают принять старение близких. А вам?

‒ Для меня это тоже попытка принять старение близких, смириться с тем, что уже произошло. Обе мои бабушки умерли. Одна из них, которую я очень любила и с которой было связано мое детство, уходила тяжело в течение нескольких лет. У нее была деменция, это страшно травмировало нашу семью. Наверное, стихи и книга прозы про старушек, которую я пишу сейчас в соавторстве со своим другом, – попытка избыть этот опыт. Но я не уверена, что попытка будет успешной. Наверное, со смертью смириться проще, чем с таким постепенным уходом и такой страшной переменой, которую несет эта болезнь.

Но я не только грущу об этом. В бабушках меня интересует превращение обычного человека в «волшебного». В какой-то момент женщина вдруг становится волшебником для своего внука. Даже если она не была волшебником для своего ребенка, с внуком у нее есть большие шансы. Я вижу, как моя мама ладит с Максимом, и понимаю, что она становится для него волшебной бабушкой. Но как это происходит и почему, я не знаю. Не уверена, что эта трансформация нашла отражение в моих детских стихах. Пока утешаю себя тем, что старушки падают с неба, но может быть, я узнаю ответ на этот вопрос, когда мы с соавтором допишем взрослую книгу про наших бабушек. Так что «исследование» не останавливается ни на секунду.

Беседу вела Дарья Доцук
Фото Дарьи Доцук

Понравилось! 16
Дискуссия
Дискуссия еще не начата. Вы можете стать первым.